Category:

Такая вот любовь

ПРОЧИТАТЬ ЗА ЗИМНИЕ КАНИКУЛЫ --ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (повтор от 18 сентября)

         ТАКАЯ ВОТ ЛЮБОВЬ 

                                                                                     

         Вы видели когда-нибудь в сибирской глубинке монахиню-негритянку? Я, например, не видел, да и был-то за Уральскими горами, если честно признаться, всего раз. И с чего, собственно, может такой вопрос возникнуть? Да, собственно, ни с чего не может и не возник бы, если бы не поехал мой знакомый продавать дом, доставшийся ему в наследство, в далёкий сибирский городок. Похоронил мать и, продав дом, решил отдать ненужные вещи в монастырь. И вот именно там встретилась ему монахиня, помогавшая разгружать узлы и чемоданы, которая поразила его. Монахиня, да только уж больно загорелая. Выходит, негритянка по-нашему. Может быть конечно, афроамериканка, а может быть, афроафриканка, хотя, может быть, и афросибирячка. Теперь и вовсе запутаешься, как кого правильно называть. Понимаю, там, Москва или Питер: тут фестивали, студенты, туристы. Ну на худой конец, что-то из «золотого кольца». Или просто в тайгу за романтикой – такое еще допустимо. Но вот уж в Сибири! Да, поистине пути Господни неисповедимы: из Африки да в Сибирь. 

Долго ходил я с этими мыслями, прямо, наверное, минут тридцать. И подумалось мне: а почему бы не написать свою версию, как такое могло стать реальностью. Тем более количество написанных мною страниц перевалило уже за сто, и все сто почти на все сто про деревяшки да про мастеров-реставраторщиков. Самое время обнулить эту тему и замахнуться на большое и светлое, тем более на книжной полке пустует местечко между романом про Анну с паровозом и грустной повестью про немногословного Герасима. Ровно палец меж ними и проходит, так что объём приблизительно известен, осталось сюжетец набросать не сильно избитый. А тут у меня и героиня-то в принципе уже есть, осталось ерунда. Писать, конечно же, надо про любовь -  тема хотя и прилично пощипанная классиками, но похоже, не до конца. И как тогда показалось: ну нет особых преград для её закрытия. Тем более народ истосковался по матёрым романистам, устал от мелкотемья и легковесности. И, понадеявшись на себя, решил, что пора устранить брешь в исследовании, ну и, в конце концов, в изображении, не побоюсь этого слова, той самой джульетовщины. 

Решил-то решил и даже побарабанил по клавиатуре минут пять, но, к моему ужасу, понял - а излагать-то что? Долго вспоминал свои ухаживания и приключения, затем друзей и знакомых, потом знакомых знакомых и даже совсем незнакомых. Присмотрелся, а описывать-то нечего. Где брать фактуру? Ну не в бесконечных же сериалах о тех несчастных, потерявших ум, честь, совесть и в придачу ко всему последние деньги, находящихся или в коме, или в полной или частичной амнезии героях. И даже в какой-то момент закралась мысль: «хватит мучить себя и компьютер». А с другой стороны, как можно оставить пустующим место на книжной полке? 

Но не зря, видать, заставил себя скрипеть мозгами: вспомнил про тропинку, ведущую в загс, нещадно истоптанную и утрамбованную. Вот здесь, прямо под ногами, поляна сюжетов и историй знакомств - настоящая россыпь алмазов, бери огранивай или ограняй, это уж как кому удобнее. Оправляй полученный бриллиант виньетками прилагательных и междометий. 

Вспомнилось. Лет двадцать назад, сосед по купе, здоровый такой парень спортивного вида, увидев рюкзак прошедшего мимо по коридору пассажира, чему-то долго и загадочно улыбался. Я даже припомнил подходящее к этому случаю слово такое «осклабился». Минут пять, ослепительно щерясь, соперничал с Джокондой, а потом разродился не самой грустной жизненной новеллой про то, как ему посчастливилось встретиться с будущей женой. И едва он только начал рассказывать, смех согнул его пополам, и не было ну никакой надежды на возвращение его в первоначальное положение. Судя по всему, это и было самое яркое событие в его жизни. И было от чего заливаться и всхлипывать. Ведь нечасто удаётся нашему брату средь серых будней свершить что-нибудь этакое на глазах прекрасной дамы. А вот ему-то как раз и повезло. Видимо, не зря государство вбухивало огромные деньжища в обучение студентов спортивного института. В нужный момент реакция, координация и весь мышечный покров, натренированный частично в институте, а частично при уворачивании от отпущенной в метро кем-либо дверью, пригодились невероятно. Сначала он геройски увильнул от чуть не налетевшего на него парня и, тут же сообразив, что перед ним воришка, бросился вдогонку за убегающим. Настиг, сбил с ног, вырвал из гнусных бандитских лап рюкзак и вернул брезентовое сокровище ничего не соображавшей от волнения девушке. Но о ужас, вместо слов благодарности услышал смех. Да-да, она смеялась звонко, заливисто и даже ехидно, ни на минуту не останавливаясь. А герой, ничего не понимая, на всякий случай пригладил растрепавшиеся вихры, скосил глаза вниз на молнию в джинсах: не пострадала ли во время совершения подвига ширинка. Но, к удивлению, никакого безобразия в своём облике не обнаружил. Смех не стихал, а усиливался, и всю обратную дорогу они уже заливались вместе. Спасённый рюкзак оказался не простым, а служебным и скрывал в своём чреве спецконтейнеры с пробами, можно даже сказать, с образцами. Нет, ни крови, ни даже мочи там не было. И уж если изъясняться совсем по- простому, в том рюкзаке в коробочках из-под спичек, заботливо подписанных сдатчиками, перевозились анализы на дизентерию целой подмосковной деревни. За ними-то и послали бедную практикантку из областной больницы. 

Пожалуй, не менее драматичная история, более похожая на трагедию, произошла в самом начале перестройки буквально на моих глазах. Тогда мы работали в мастерской, что ютилась в подвале одного из арбатских переулков. Туда-то и пожаловал к нам в гости коллега из самой Америки, и даже не совсем коллега, а скорее всего угнетатель наших американских собратьев по специальности - владелец забугорной мастерской по изготовлению и реставрации антикварной мебели. У нас-то он оказался случайно, и уж сейчас я точно не вспомню, с чьей подачи. В те перестроечные времена живой американец -  это было даже покруче, чем какой-нибудь зелёный хмырь с одним глазом из летающей тарелки. Правда, когда слегка выпьешь, статус уже не имеет такого большого значения, ибо после третьей рюмки  все люди -  братья. Вопрос про уважение, конечно, тоже может встать остро, но, как правило, это происходит к концу застолья. После того как почали бутылку заморского виски, выяснилось - мистер преодолел столь длинный путь с целью забрать к себе за океан нашу русскую невесту. Ну что тут поделаешь, если Господь так далеко закинул его вторую половинку. Тем более перед этим голубки извели массу чернил и бумаги, а почтовая авиация - море чистейшего самолетного керосина. Они там - бесконечные «чмоки – чмоки», а каково почтальонам двух стран: туда - сюда, туда - сюда с конвертами шастать в самую неподходящую погоду. И вот теперь ему оставался пустяк: вручить возможной тёще коробку конфет, совместно с невестой и её родственниками распить бутылку французского шампанского, расписаться в ближайшем загсе и укатить с молодой женой восвояси. Но если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Видно, по-другому были завязаны узелки судьбоносного ковра, или не так легла ему карта, а возможно, на небесах пожалели его. Ну кто может сказать заранее, кем может оказаться тот голубоглазый ангел, надевший обручальное кольцо, но снявший и фату, и ажурные чулочки, а самое главное, убравший в шкаф не только крылышки, но вместе с ними, возможно, и повадки золушки... Однако, продолжу про застолье, немного времени прошло, пока виски сменил наш русский проверенный напиток. Не надо особо долго объяснять достоинства русской водки, она всегда даст фору любой импортной жидкости и уж никак не уступает по своей убойной силе. А уж пролившись поверх предыдущих, вовсе творит чудеса. Вскоре американец заговорил по-русски, а все остальные, как им казалось, -  на безупречном английском. И, чокаясь, произносили коронную фразу: «за оулд рашшин традишшн», мол, «лец дриньк!» К семи часам все дошли до кондиции героев фильма «Ирония судьбы», но в отличие от них твёрдо знали, что женихаться прибыл импортный гражданин и его к восьми часам надлежит доставить пред светлы очи будущей семьи в далёкое Бирюлёво. Проводить гостя до места взялся один из наших. Поймали машину, скомандовали - в Бирюлёво, и поехали по промозглым осенним улицам. Но вскоре стало ясно - этот великолепный план неотразимого американского парня обречён, по крайней мере сегодня. И в принципе из-за сущей ерунды - недостатка пустячного, ерунды ерундовой - название улицы было неизвестно. Пускавший сладкие пузыри ковбой с трудом выдавливал из себя только «Бирюлёво». Кроме ласкавшего слух прекрасного слова buruliovo, других слов добиться от иностранца было невозможно. Ни номера квартиры, ни дома или хотя бы названия улицы он назвать не смог. Более того, через минут десять кружения по изумительному по своей привлекательности району брачный турист заснул окончательно, лишь изредка причмокивая и похрапывая. Хотя нет, пару раз шёпотом прошуршал: «for оулд рашшшн традишшшн». И самое ужасное, что теперь во весь рост встал вопрос: а куда его такого тёпленького везти? И выходило, что сей лежачий экземпляр придётся размещать у себя дома. 

Не знаю, был ли бунт стрельцов в истории штата Оклахома и знают ли они хоть полграмма про этот эпизод российской истории, но вот что такое утро стрелецкой казни, янки ощутил в полной мере на следующий день. Сказать, что голова его раскалывалась и во рту были какашки от всех бирюлёвских котов и кошек, это значило не сказать о его состоянии ничего. Если бы дело обстояло так, то считай, он легко отделался. Реальность была куда как суровей. Нет голова его не болела, не раскалывалась, она просто находилась под наковальней, и удары по ней молотом ничуть не были менее редкими, чем ритм барабана в стиле диско. И конечно, во рту не гадили какие-то там котики, было ощущение, что туда просто насыпали полведра грязного песка с детской площадки, где и отметились славные представители семейства кошачьих. Ну никак он не тянул в то утро ни на залихватского американского ковбоя, ни даже на пристреленную им лошадь. Поэтому, как учили нас в армии, нужно было срочно ввести антидот. Для чего наш мастер разжал рот упиравшегося из последних сил коллеги и влил ему полную до краёв стопку водки. Сначала глаза жертвы закрылись, как показалось, навсегда. Серо-зелёное лицо приобрело цвет надгробного памятника из каррарского мрамора, затем цвет раствора для побелки потолков туалета областной больницы (по выражению лиц разбирающихся и в географии -  тяготело к суровой гамме потолков в славном городке Выдропуржске). Но живая вода сделала своё дело. Сперва бледно-розовая краска проявилась на щеках и кончике носа, потом задрожали ресницы, и левый, а за ним и правый глаза разомкнулись на целых полтора миллиметра. Со стороны это походило на превращение статуи работы Микеланджело «Умирающий раб» в соседнюю по гробнице – «Раб рвущий на себе путы». И судя по всему, реальный американец слегка превосходил по экспрессии декор мавзолея папы Юлия второго. Для закрепления эффекта пришлось влить вторую стопку. Через полчаса жених был как новенький, оставалось принять душ, позавтракать, почистить пёрышки и вперёд за невестой к будущей тёще в ощетиненное многоэтажками Бирюлёво. Эх, как он задушит в своих объятиях прекрасную принцессу, как зацелует! 

Всё бы так практически и сложилось, если бы случайно не зашёл сосед по этажу. Узнав про живого штатника, он тут же принёс литр самодельного коньяка. Нет, не надо думать ничего плохого, просто в то время почти все интеллигентные люди изготавливали коньяк вручную, остальные же просто разбавляли голландский спирт «рояль» кипячёной водой, а кто и просто из-под крана. А вот гурманы воплощали в жизнь самые изысканные фантазии, исходя из наличия под рукой подходящих или почти подходящих компонентов. Тут и сам Похлёбкин бы захлебнулся слюной, от полёта бурной фантазии и не менее искромётного практического воплощения. Того эффекта, что бедные французские виноделы добиваются усилиями нескольких поколений, эдакого послевкусия, какой-то там жасминово-ежевичной нотки и тончайших вибраций рецепторов кончика языка, наши добиваются ассиметричными способами. Это лягушатники ходят годами, бедные мучаются, когда собирать виноград: то ли до рассвета, то ли в полдень, то ли ночью. Может, с косточками давить, может, отдельно, сколько выдерживать и в какой бочке, и неделями лижут каждую доску для изготовления дубовой бочки. Я уж не говорю, как ворочаются, не спят, череп уже источили до толщины яичной скорлупы над вопросом, каким макаром пробку смастырить наилучшую. Бывало, так извертится какой-нибудь Жан Поль или Пьер в своей койке, что и простыни протрёт раньше срока и пружины зазря раскачает. И сколько его Жоржетта ни ластиться, так нет, голова мелкого буржуя не тем занята. Ему, видишь ли, не даёт покоя мысль, как продвинуть свою кислятину на рынок, как изловчиться и этикетку въедливую сварганить. В общем, капиталист он и есть капиталист: и жена недоцелована, и сам весь извёлся от дурацких мыслей, а ему аж до боли приспичило соседа винодела переплюнуть. Наши-то «сомельеры» при помощи пригоршни старой компотной смеси из сухофруктов, щепотки растворимого кофе, колгана и гербария сына-двоечника такой коньяк настоят на батарее центрального отопления, засунув бутылку в шерстяной носок, что ещё бабушка в хрущёвские времена связала. Да если б нам бутылку красивую, да правильного дымчатого стекла, да этикетку от «Красной Москвы» или лосьона с короной и буквами золотыми, или от заграничного нарядного шампуня туда приклеить, то, пожалуй, и Онассиса не западло пригласить, да и небось, королевна его тоже бы не отказалась пригубить стаканчик другой. 

Впрочем, вернёмся к столу. В миг всё стало хорошо и прекрасно, тем паче стол украшала обильная закусь: солёные огурцы, капуста и даже начатая банка сельди «иваси». Благодаря этому, заокеанский столяр долго держался молодцом, почти до пятой стопки. И уже было собрался к будущей тёще в таинственное Бирюлёво. Но судьба и на этот раз показала ему ту часть тела, ну в общем ту, что находится пониже спины и сзади. Да и в конце концов, должна же оставаться у человека мечта, светлая и чистая, можно даже позаимствовать у классиков прилагательное - хрустальная. Да и нельзя с таким выхлопом дышать не только в сторону невесты, но даже в сторону стены, оклеенной обоями первой Московской обойной фабрики, потому как краска может легко сползти с тех обоев, да и сами обои, отклеившись, упадут на пол. В этот раз судьба предстала в образе соседа снизу - бывшего фарцовщика. Возможно, из-за шума и громкой английской речи (в смысле стонов), может быть, сработало профессиональное чутьё, но только в дверном проёме появилась фигура с литровой бутылкой водки в экспортном исполнении, с завинчивающейся на резьбе крышкой. И тут снова понеслось «оулд рашшн традишшшн», только теперь уже на безупречном американском языке. Ни к невесте, ни к тёще в тот день «американбой» не попал, а попал он в институт. Но не в институт Америки и Канады, и даже не в институт международных отношений, а попал он в институт Склифосовского. Конечно, если бы он напился даже вполовину меньше у себя в Америке, шансы выжить у него бы равнялись нулю. Тамошние врачи просто попадали бы в обморок от паров этилового спирта, исходящих от жениха, да и в любом их учебнике написано, что литр - смертельная доза, несовместимая с жизнью. А уж ему-то как повезло, как повезло. Да он просто в рубашке родился, ибо у нас таких жмуриков каждый второй, и ставят их на ноги и выписывают за три дня. А на четвёртый они возвращаются домой украшать жизнь своих родных дальше. Действительно, он, как у них говорят, «родился с серебряной ложкой во рту», нашли его по сводке из больниц орлы с лубянки. Ещё бы, намечался международный скандал: пропал их «ситтезен» прямо из «Метрополя», и следы затерялись в перестроечной Москве. Но по-настоящему плохо ему стало на третий день, когда он увидел лица своих столярных коллег, встречающих его у выхода. Ноги его подогнулись, и в ушах зазвенело «OLD RUSSIAN TRADITION». Его тут же подхватили на руки провожавшие до дверей нянечки, а вечером потихонечку вывезли через служебный вход сотрудники родного посольства и в закрытой машине доставили в аэропорт. Никогда не был он так счастлив, как в тот момент, когда наблюдал, как уменьшается до размера носового платка Москва. Мысль о женитьбе теперь ему казалась такой никчёмной и несерьёзной, а пережитые страдания несоразмерно чудовищными и кошмарными. Дорога домой была длинной, но не удалось не только выспаться, но даже смежить веки. Сразу приходили с визитом то инквизиторы, с неразведённым спиртом, то в дупель пьяная Джульетта заставляла опохмеляться вместе с Тибальтом и кормилицей. Хотя впрочем, американец был лишь необходимым персонажем пьесы под названием «Жизнь», передавшим ключ к сердцу прекрасной принцессы, и через часов двенадцать он оказался вне пьесы, то есть у себя, в своих капиталистических джунглях. А вот опекавший и сопровождавший его мастер вскоре вернулся в свой реставраторский подвал и первое, что обнаружил под верстаком, - пакет с подарками для невесты и будущей тёщи, а в нём адрес и фото очень даже симпатичной девушки, ключи от номера в «Метрополе» и даже бутылку французского шампанского. И вот пришлось ему опять тащиться в легендарный спальный район, где ждала его нерастраченная, нечеловеческого накала любовь полугодичной выдержки. В её зелёных глазах он утонул навсегда, и теперь не рассматривался даже намёк на возможное всплытие. Там-то он сгинул и увяз в ушате заботливо приготовленных английских слов и даже целых предложений из «kiss», «love», «honey» и прочего мелкомещанско-сериального винегрета. Конечно же, всё закончилось для него тем, о чём мечтал заграничный хахаль. Но, впрочем, не ради этого я собирался переводить писчую бумагу и, похоже, пора приступить непосредственно к самой «лавстори». Чтобы слегка заинтриговать читателя, начну где-то с середины. 

…Он пошарил зажатой рукой вокруг, насколько позволяло положение, и похолодел. Похоже, землетрясение не пощадило никого. Ибо он был накрыт тёплым, пока ещё не остывшим телом... 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic