Category:

Такая вот любовь

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Возможно, столь неожиданный эпизод будет морковкой, продвигающей вас к финалу моего рассказа. Но всё-таки начну с начала. В то героическое время, когда не стало даже талонов на водку, сигареты и остальные излишества, а прилавки ломились только от сушеного лаврового листа и уксуса, мы наконец-то остались наедине со всеохватывающей свободой: свободой мысли, слова, собраний и даже свободой холодильника от любых необходимых для пищеварения продуктов. Было то замечательное время, когда старые спекулянты ещё не превратились в «новых русских» и выживать приходилось самыми нетривиальными способами. И так как на тот момент оплачивать услуги реставраторов могли в основном иностранцы, они-то и сделались нашими постоянными клиентами. Так мы встали на путь спасения буржуазного антиквариата и их нуждающейся в реставрации мебели. Тем более что выгода была обоюдной. Ну кто будет возиться в этих самых заграницах с пыльными дедушкиными комодами, консолями и бабушкиными креслами. Не для этого они позаканчивали всякие там «кембриджи» и «оксфорды». Куда как сподручней: посмотрел с утра котировки и индексы, уминая овсянку с мюслями или бекон с омлетом, взял на заметку какой-нибудь насдак или никей, переложил из доллара в йену, или что-нибудь подобное, и сиди вечером фиксируй прибыль нечеловеческую, смакуя утку. Нет, не просто утку, а с запихнутой в неё перепёлкой, у которой в желудке маслина, фаршированная паштетом из соловьиных язычков Как ни крути, трудно заставить капиталистов работать руками, их хлебом не корми, а дай поэксплуатировать человека человеком, их, буржуинов, небось с самого детства так и учили. А тут как раз зачастил к нам один чуть ли не самый главный из ихнего посольства. Мебели на реставрацию у него целая прорва, по слухам, он у себя на родине работал вроде графом или бароном. Почти год мастерская починяла его тамошний бидермайер. И вот как-то раз появляется он со своей женой, вроде как она самолично захотела принимать работу. Ну захотела и захотела, нам даже приятнее, что есть возможность порадовать своим умением понимающего человека, покрасоваться да понадувать щёки. Она долго так внимательно, дотошно рассматривала, переворачивала, открывала да трогала, потом вдруг чисто по-русски говорит «молодцы» и достаёт не только деньги, но и бутылку шампанского. И говорит, мол, надо выпить вместе, чтобы у этого корабля завсегда футов семь под килем наблюдалось. На следующий раз уже сама жена привезла в работу ломберный стол и после сама же его и забирала. И снова шампанское да ещё джин в подарок. Не заметили, как постепенно она стала мелькать всё чаще и чаще. А тут как-то раз попросила ножовку попробовать запилить «ласточкин хвост» - это таким способом в ящичках стенки соединяют. Дальше больше: уговорила взять её в обучение, дескать всю свою жизнь потратила впустую и без столярного дела ей никак. Взяли в реставраторы ради смеха, только через месяца три пришлось языки кой-куда засунуть. Стала она потихоньку «умывать» своих учителей. Бывало ящик смастерит - хоть воду наливай, плотно, аж микробам приходиться бочком передвигаться. А дальше больше - компрессы да вставки освоила, узоры да резьбу поправлять научилась так, что даже местные профессора присели от удивления. И не помню уж, сколько времени прошло, но через полгода для того самого посла забирать свою жену из мастерской стало проблемой. Может быть действительно, осточертели протокольные мероприятия или «подсела на иглу» возвращения к жизни старинных предметов? Может и то и другое, но суть-то не в этом. А самое главное, что от неё-то и протянулась ниточка к главной героине этого повествования. 

В тот вечер телефон молчал, и тут вдруг пару раз хрюкнул - похоже не к добру, ну и залился противным поросячьим визгом. На ломаном русском попросили позвать «дипломатик вайф». Она подошла, долго слушала, не перебивая, лишь изредка вставляя междометия. Брови её то ползли вверх, то хмуро собирались у переносицы. Ахи и охи добавляли театрального трагизма на её и без того невесёлое лицо. Последний раз подобная гримаса была, когда ей звонила подруга, на которую то ли упал, то ли напал холодильник, и в тот раз пришлось вызывать подмогу из МЧС. Похоже, в этот раз случилось нечто похуже, ибо минут несколько после разговора, она просто вращала глазами, собираясь с мыслями, а потом что-то бормотала по-английски. И даже если бы она и не перешла на русский, всё одно стало понятно, что срочно нужна помощь самому Майклу Джексону. Дёрнула же бедного танцора и певуна нелёгкая отправиться на гастроль в Московию. Приготовился он к белым и бурым медведям в ушанках с «калашниковами» наперевес, и к русской мафии с балалайками, и к прочим обыденным для России персонажам. Приготовился-то приготовился, и даже когда Коржаков подарил ему шашку настоящую, то и тут он был настороже до самого порога своего номера, но, закрыв за собой дверь, расслабился и, видать, рановато - бац и попал в русскую сказку. Сами знаете, какие у нас сказки, сказки у нас страшные, но слава Богу с хорошим концом. Но, впрочем, продолжу всё по порядку. Короче, требовался доброволец рукастый и сообразительный для спасения сестры «послихи» (жены посла). Да, представьте себе, сестра жены посла работала в свите всемирно известной звезды. И там у них всё как-то очень замечательно в тот день получилось, чего-то там накуролесили в президентском номере, что даже американские улыбочки сменились на что-то совершенно противоположное. Как это помягче сказать: прискакал к ним популярный на севере и не только полярный пушной зверёк, кажется, из пяти или из шести букв.. . Уж попали бедные, так попали: как кур в ощип. И вот теперь спасать кумира миллионов предстояло простому нашему парню. Да и как не спасать?!  Если что, во-первых, гонорар светил, небось, эксклюзивный. Во-вторых, солиста жалко было. Родом-то он из небогатой семьи, пока выбился в люди, не одну пару ботинок о сцену сточил: наш трудовой пацан. В-третьих, небось журналюги раздуют скандал до самого неба. В принципе, мы все были готовы выручать заграничного менестреля даже бесплатно, но требовался один, понятное дело, нельзя напрягать охрану в отеле. Кинули морского, дабы определить счастливчика. Не стану никак его называть, потому как предстояло ему участвовать в ужасном «майклгейте» и миссия его была щепетильна и судя по всему секретна. Собирали его на дело недолго, но основательно, пока чемодан был в состоянии закрыться. Так собрали, что содержимому его кейса мог позавидовать любой профессиональный спасатель, реставратор и, наверное, даже археолог. Через минут сорок они уже стояли у кордона охраны гостиницы. Их встретила молодая обаятельная женщина с размазанными по щекам глазами, ну не глазами, а тушью. Хотя глаза её были настолько зарёваны, что и на глаза-то несильно были похожи. Она тут же на ходу, до смерти напугав дежурного по этажу, затолкала спасателей в номер. И так они оказались внутри новейшей голливудской постановки фильма «Чапаев» в декорациях советского фильма о старике Хоттабыче. Для тех, кто не смог представить сиё действо с первого раза, объясню поподробнее. Посреди комнаты находился Майкл, в одной руке у него сверкал казацкий клинок, в другой ножны - ну чем не Чапай? Рядом с ним на роскошном ковре лежала огромная напольная ваза с отколотым как у Царь-колокола кусищем. Дополняло эту героическую картину развивающаяся как флаг тюлевая занавеска. Оставалось только оторваться от пола на расписном ковре, в духе того самого ибн-Хоттаба, и валить бегом отсюда. И валить следовало им на этом ковре через океан незамедлительно, ибо и вазу, и ковёр испортили те самые симпатичные америкосы. Виновницей происшествия как раз-то и была та самая сестра. Это ей пришло в голову откровение, что лучшее место для сабли - дивная напольная ваза императорского завода, куда она её и водрузила. Но не знала бедняжка, что старинный фарфор на дух не переносит всякие военные железяки. Может, ваза треснула от возмущения, может, мадам сама неудачно поставила ее или зацепила эфесом, но только от вазы отвалился приличный кусок горловины и упал прямо на дорогущий ковёр, а за ним накренилась и сама ваза. И всё было бы ничего, если бы это не происходило в России. Недаром у нас говорят: пришла беда отворяй ворота. В этот самый момент вторая помощница-костюмерша, гладившая вечерний костюм певца, увидев трагедию, разворачивающуюся на её глазах, буквально в полёте поймала пошатнувшуюся вазу. И даже сорвала аплодисменты самого босса и всех присутствующих, не дав вазе превратиться в кучку черепков. В ответ на поздравления она сделала книксен на все стороны и уже была готова расплыться в обворожительной улыбке. Если бы не противный сизый дым. Его все почувствовали и одновременно посмотрели на пол, тут же воцарилась мёртвая тишина, улыбки сползли с только что сиявших лиц и дружным строем промаршировали вон из этого уютного номера. Ватные ноги подкосились и теперь с трудом держали вмиг ставшими неподъёмными тела своих хозяев. Шикарный заграничный утюг, неведомо как оказавшийся на ковре, теперь сильно напоминал огромный круизный лайнер, окутанный сизым дымом. Но, увы, это был не романтический дым странствий и путешествий, а скорее всего это был запах приключений на одну из мягких частей тела. К приходу реставратора дым выветрился, и повторюсь, (ну как без этого живописного элемента), лишь занавеска гордо развивалась подобно морскому гюйсу. Из всего выше сказанного выходило: видать, долго будут вспоминать заокеанских гастролёров в Москве, уж по крайней мере, в отеле точно в этом столетии не забудут. Конечно, эти дотошные американцы учли в своих контрактах всё или почти всё. Конечно, Майкл мог упечь каждую из своих помощниц в тюрьму, как это у них принято лет на девяносто или на все девяносто девять и заставить выплачивать ущерб, пока их не отвезут на катафалке. Но здесь-то, в России, кто будет читать эти нудные многостраничные бумаги, к тому же ещё написанные жуткими американскими буквами, выяснять и исследовать степень вины каждого индивидуума. Похоже, меч правосудия обрушится на бедного Мишаню, дескать, нанёс ущерб непоправимый, грязно надругался, мол, над историческим объектом культуры, привёл в негодность предметы, сделанные в эпоху славного царизма, расцвета ремёсел и искусств. Выходило, что танцор вместо того чтобы загодя снимать свои брутальные башмаки ещё на рецепшне и ползти в мягких тапочках по краюшку драгоценного ковра, распоясался не в меру да ещё причинил непоправимый ущерб вазе, которая тихохонько стояла себе сто лет, украшала быт командированных из разных уголков не только нашей страны, но и мира. Получалось так: наши предки вазу да ковёр эти специально рисовали, лепили и вышивали, чтобы заезжий миллионщик вытер ноги да поизмывался над нашей декоративно-прикладной утварью. По всему выходило, необходимо определить сей преступный коллектив в Сибирь да подальше. Ну уж если не в лагерь лес валить, так уж точно пущай передвигаются за Уралом с концертной бригадой, пока глубоко не осознают вину, не загладят хорошими песнями и танцами да не исправятся и не возместят ущерб нечеловеческий. Нет, конечно, народ у нас добрый, и в положенные шестьдесят Джексонову и пенсию назначили бы, и сделали бы заслуженным артистом Удмуртии, и пел бы он «Мурку» на концерте ко Дню милиции не хуже Кобзона. А может, и не дожил бы до пенсии и помилования, спился бы и закопали бы всего расписанного татуировками: на спине церковь с куполами, а на чахлой груди всё американские президенты вперемежку со Сталиным и Лениным. Так себе перспективы, даже не на троечку, светили забугорным шоуменам. Ни дна ни покрышки, только вниз и с ускорением. Дёрнуло же погнаться за длинным рублём в Россию. Долларов дуракам не хватало. Надо было хотя б про Наполеона почитать или кино какое историческое посмотреть для общего развития. 

Если кто бывал в Третьяковке, то, наверное, помнит взгляд посиневшего мальчика с картины Иванова «Явление Христа народу». Приблизительно также встречали своих спасителей несчастные погорельцы. Теперь им ничего не оставалось делать как следить, дыша через раз, за этим русским мессией. Тем более что тот, пристально посмотрев на вазу и на осколок, зачем-то начал вытаскивать из брюк ремень и варганить из него петлю. У зрителей этого действа пробежал холодок между лопатками, лоб Майкла покрылся испариной, и меленько задрожали руки. А вдруг это никакой не реставратор, а сотрудник КГБ, и недрогнувшей рукой передушит их, как котят за порчу народного имущества. И тут вдруг повисшую в королевском номере тишину нарушил чей-то женский слегка хрипловатый голос: «Уважаемый мистер! А что собираетесь делать столь деликатным предметом мужского гардероба?» Затем из смежной комнаты вплыла красавица, достойная кисти Кустодиева (чуть не сказал русская красавица). На самом деле барышня лишь своими габаритами и миловидностью напоминала Кустодиевских типажей, а в жизни она была гражданкой Соединённых Штатов, из тех, кого именуют афроамериканками. И что поражало больше всего, симпатичная тётка говорила по-русски ну ничуть не хуже нас с вами. Но мастеру было не до объяснений, того и гляди, засохнет клей, и тогда точно всех расстреляют. Поэтому он приставил намазанный клеем осколок и, накинув ремённую петлю на горло, конечно же, не Джексону, а пострадавшей вазе, крепко затянул ремень при помощи металлического стержня от отвёртки. И о чудо, осколок встал на своё место и даже волосяной шов растаял на фоне родного кракелюра. Оставалось художественно заштопать огромное безобразно-чёрное пятно с оранжево-жёлтыми подпалинами по краям, а дальше идти и получать нобелевскую премию или Оскара, или просто начинать ходить босиком по воде. Но чёрное пятно вопило, орало визжало, и не было не единого более или менее реального способа справиться с ним до прихода утренних горничных с пылесосом. В общем, Сибирь уже была отчётлива видна из гостиничного окна, вместо Кремля и колокольни Ивана Великого. На лицах Джексона и его сподвижников было написано полное уныние и скепсис. Лица их, слегка порозовевшие после починки вазы, вновь стали приятного землисто-серого цвета. Энтузиазм и эйфория постепенно улетучились. Надежда на то, что этот хороший парень из КГБ спасёт их от завтрашнего суда линча, растаяла. Не знаю, что делали бы в этой ситуации всевозможные вымышленные и невымышленный герои, будь то Голливуд или Мосфильм, Лубянка или Ленгли, но вот только нашим мастеровым и не из таких передряг выходить приходилось. Подошёл наш герой к русскоговорящей «пышке», попросил перевести товарищу Майклу, надо бы дескать ему пересесть с дивана в любое другое место.  А дальше всё происходило, как в кино. Сначала весь нашкодивший коллектив переместил неподъёмный диван на метр в сторону. Затем русский парень огромным сапожным ножом прорезал насквозь обгорелый кусок ковра по периметру, потом нашёл под диваном кусок с таким же узором, наложил на него обгорелый шмат как шаблон. А дальше уже дело техники и мудрых золотых рук: спокойно вырезал точнейшую до доли миллиметра заплатку и, намазав её чудесным клеем, притёр к зияющей на ковре дыре своими длинными, как у пианиста, пальцами. Затем сел на ковёр задницей, поелозил, посидел не двигаясь минут десять, как казалось, медитировал. И о чудо! Когда резко встал, ковёр был абсолютно целым. Потом реставратор специальной проволочной латунной щёточкой расчесал волокна в одном направлении, и время, когда ковёр был цел, вернулось назад. Оставалось задвинуть диван на его прежнее место, собрать инструмент и сделать дяде Мише гудбай. Когда чемодан был собран, мастер снял ремень с вазы и, ничуть не смущаясь, затянул его обратно на поясе. Дальнейшая картина требует детального описания. Первым подошёл к вазе Майкл Джексон, снял для верности тёмные очки и долго рассматривал вазу, трогал пальцем, снова смотрел уже сквозь очки, встал на колени, стал изучать ковёр и в полном недоумении отполз в сторону дивана и стёк на него. Вид его был такой, как будто это он трудился над реставрацией ковра и вазы и помимо этого отстоял смену у плавильной печи, а мало того и уголь для мартена тоже пришлось добывать ему же. Остальные, все без исключения, повторили манёвры своего вожака, только расползлись в разные стороны и, поднявшись с колен, притихли. Мастер смотрел с интересом на всех этих столь разных людей с одинаково придурковатыми от счастья лицами. Ему даже показалось, что может, это всё ему только приснилось. Нет, в доказательство реальности всего происходящего Майкл что-то набубнил толстой переводчице и непонятно кому махнул рукой, приглашая всех выйти вон. Уже через минуту окружённый тремя барышнями наш герой оказался сначала в холле, затем лифте и уже через минуту за столиком в великолепном ресторане при гостинице . Ну прям зазеркалье. И одет то он кое-как, а тут с ним три фемины: жена посла, сестра жены - она же правая рука Джексона, да ещё в придачу полторы Эллы Фитцджеральд, говорящей по-русски. Отказаться от сего банкета не было ни желания, ни возможности, тем более обалдевший Джексон выделил приличную сумму по случаю их счастливого спасения. Принесли меню и аперитив, ну с аперитивом понятно, что делать, а вот со здешним меню... Такое меню кого хочешь поставит в тупик, хорошо тётка загорелая заказала подряд два джин тоника и виски «on the rock». После этого уже не так страшно было смотреть на цены, похожие на его месячную зарплату. Сделали заказ и под салат разлили вино из пыльной бутылки какого-то года. Не успели доесть салат, бутылка закончилась, да и толку от неё чуть. Может конечно, стресс тому причиной, а может, подвыдохлось за столько-то лет, в общем, ни в одном глазу. Тут полненькая переводчица, а может и послиха, заказали водочки русской. Ну как не выпить? Если уж не в Москве, то где пить-то водочку следует. Приносит официант всё чин по чину, в стопках, подёрнутых инеем, и с икоркой красной и чёрной на серебре - комплимент от шефа. Ну раз халява – «плиз репид», потом ещё репид и ещё репид . Уж понеслось так понеслось - стресс снимали. Единственная, кому повезло уйти вовремя, так это посольской жене, видать, недаром с дипломатом такого уровня спит не один год, поэтому нюх у неё на такие вещи чрезвычайно тонкий: знает бестия, когда ноги с банкета надо делать. И хотя вовремя она с этого мероприятия «намылилась», но и то добралась до дома почти на автопилоте. Остальным в тот раз повезло меньше. Та, которая сестра, проснулась где-то часам к двенадцати дня, в обнимку с объёмистым чемоданом реставратора. А та, которая переводчица, заснула на обездвиженном русском мастере. Он, конечно, пытался отползти в сторону, но вес алкоголя, который он принял себе на грудь в тот вечер, и вес груди той самой переводчицы не оставили ему ни малейшего шанса сдвинуться даже на пядь. Не знаю, что приходит на ум обычному человеку после таких посиделок, но очнувшегося мастера волновал только один вопрос, а именно - как открывают глаза с похмелья японцы или китайцы, если даже среднестатистическому европейцу разлепить их совсем не представляется возможным. Вспомнился почему-то Вий, который требовал от своей челяди: «Эй, поднимите веки мне». Тот тоже, может быть, прилично выпил накануне. Веки и Вия, и мастера не разлеплялись..., и вдруг, как молнией, его пронзило: да наплевать на гоголевскую тварюгу. Похоже, что и самого его плитой на веки придавило. Видать, случилось страшное трясение земли, По Рихтеру, небось, не слабо тряхануло, аж баллов, ну незнамо сколь. И вот лежит он, весь такой бездыханный, под тяжестью отеля, что супротив Кремля. Не в силах даже пальцем шевельнуть. Ан нет, попробовал пощупать пальцами руки вокруг. И сразу обомлел, и тут же мысль, как будто током долбануло: землетрясение не пощадило никого. И даже его накрыло телом, будто не совсем остывшим. Мозг перестал пытаться рифмовать и стежок за стежком начал вышивать картину вчерашнего. Сначала вроде даже обрадовался: гостиница разрушена вхлам и никому сейчас нет дела до порезанного им ковра, все небось импортного народного певца откапывают. Самое время прошмыгнуть к себе в Зюзино, если, конечно, стихия не стряхнула с лица земли до боли осточертевшую родную хрущобу. Но тут работу мозга, отягощённого то ли возлиянием, то ли ночным катаклизмом, прервало шевеление весьма тёплого тела, которое и не думало остывать, а как раз, наоборот, имело явную тенденцию к нагреву. Вторая на это утро мысль полностью озадачила и ввела в ступор - почему тело, лежавшее на нём, не имело никаких признаков одежды верхней, но самое страшное, что и нижняя была утрачена, видимо, благодаря разбушевавшейся стихии. Тут стали приходить мысли, похожие на тест для самолётов, «Свой? Чужой?» Проведя ощупывание распластанного на нём физического тела, наш мастер даже не понял, радоваться или плакать ему теперь, ибо придавившая его плоть имела выпуклости там, где он их не имел, и наоборот, где у него что-то вытарчивало, у контрагента не было ничего похожего, и вместо выпуклости наблюдалась впуклость. Теперь уже две мысли колотились внутри его черепной коробки. Первая вещала: «слава Богу, ничего сверхсерьёзного вроде за ночь не случилось», но вот вторая, принадлежащая, видимо, его внутреннему голосу, конфиденциально сообщала, что никто и никуда его не собирается отпускать без общего или местного массажа и прочих обязательных упражнений. В этот момент ему удалось приоткрыть один глаз, и увиденное даже через небольшую щёлку подтвердило все его худшие предчувствия. Взгляд переводчицы не требовал никакого перевода. Всё произошло, как в немецких фильмах про любовь. Типа блондинка и чудовище, где ему пришлось выступить в роли блондинки. Как бы это ни было, случилось страшное: он оказался в эпицентре жуткой схватки не на жизнь, а на смерть. Такого матрасо-сотрясения давно не наблюдалось в природе. И тут наконец глаза его открылись полностью, если быть точным, они почти выкатились из орбит наружу, весь алкоголь ушёл из организма вместе с последними молекулами воды и сил, скоплённых организмом за всю его сознательную жизнь. Он лежал на смятых в клочья простынях, как резиновый коврик перед входом в Министерство транспорта и путей сообщений, коврик, на котором оттопталось весьма и весьма приличное количество различной по качеству и своим фасонам обуви. Поменьше, конечно, чем в ГУМе или ЦУМе, но тоже достаточно приличное. «Жив! Жив! Жив! Назло всем землетрясения и другим несовместимым с жизнью испытаниям», - ухало в пустой, как оцинкованная бочка, голове. Тут сон вновь смежил его веки, по безжизненному телу прокатилась волна сладострастного блаженства, она обволокла и окутала туманом, и он провалился в вечность. Проснулся от нежного щекотания мокрыми ниспадающими локонами нависшей над ним «нимфы». Нимфа представляла из себя целое облако удовольствия, килограмм под сто. Пытался вроде слабо отбиваться, но пустое. И вновь повторился блаженный утренний кошмар. Они до вечера не выходили из номера, несмотря на истошно трещавший телефон, на дверь, воспроизводившую то лёгкое постукивание, то нервные удары кувалдой. На следующий день она бросила работу у того, который Джексон, а он, закинув чемодан с инструментом под верстак, пропал из мастерской, похоже навсегда. Через неделю они уже изучили друг друга так досконально, как даже не изучили плодовую мушку дрозофила наши космонавты, от безысходности годами пялясь на неё в свой мелкоскоп, будучи запертыми в своём космическом ведре без женщин и сигарет и не имея других объектов для более приятного времяпрепровождения. Изучили буквально до каждой клеточки, и даже для общения им стало достаточно не только прикосновения, но и даже намёка на мысль о прикосновении. Это я уже не про космонавтов, пущай себе, бедные, вращаются с мухами на орбите.  Это я про голубков неразрывных. Они просто, как капли ртути из градусника, слились вместе и не растащить, границ-то нет никаких - как растащишь. Он уже знал всё про неё, про её отца - простого русского лётчика, воевавшего в Анголе. Героя после ранения выходила и полюбила её мать, и они прожили вместе до его нелепой смерти почти пятнадцать лет. И как она, его дочка, когда исполнилось шестнадцать, убежала с группой «Красного креста» сначала в Европу, а уж потом в Америку. Как она там выживала, училась и даже удачно вышла замуж за какого-то партнёра в похоронном бюро. А он вместо того чтобы достойно устраивать загробную жизнь своих клиентов, сам зачем-то отправился к праотцам. Возможно, это была служебная командировка, и может, тамошняя обстановка более соответствовала его представлению о комфорте, раз он оттуда решил не возвращаться. Ей же пришлось заедать стресс проклятым американским фастфудом. И панцирем от всех душевных и бытовых проблем стал жир, аж на четыре пальца укрывший безупречную фигурку африканской лани. Когда вместе с остатками божественных изгибов её фигуры иссякли деньги, пришлось податься в Голливуд. Нет, ей там не нашлось места ни в главных ролях, ни в эпизодах, ни в массовке, ей предложили роль уборщицы с обычной шваброй и ведром. И вот она стала «клиннинг гёрл», и вновь ей стало доступно место на диване с любимыми плюшками, божественно хрустящими чипсами и крылышками. Но видно, в какой-то момент вышним силам стало жалко тот диван, чьи ножки под её весом подкосились внутрь. В этом ничем не примечательный день услышала, что-то до боли знакомое. Точнее, глас с небес был на русском языке. Она была рядом и выручила неумелую стажёрку - блестяще перевела все речи русских, прибывших на студию, вытащила зашедшие в тупик переговоры. Её заметили, и более того она вдруг стала нарасхват. Русских, посыпавшихся в Америку во время перестройки, было море - хоть соли, хоть штабелями складывай. Переводить их встречи, проходившие как под копирку, труда не представляло, потому как обе стороны обычно напивались к середине, дальше вообще уже можно было расслабиться. Что ни скажи, всё будет в тему. Уж сотый раз одно и то же: сначала русские просили денег, а чуть позже готовы были снять последнюю рубашку, чтобы весь Госфильмофонд забрали задарма. К концу же обещали всех обучить балету, а заодно поставить на пуанты и Джулию Робертс, и Гира, и также Станиславского подробно-преподробно оскароносным звёздам объяснить. За ней быстро закрепился статус лучшего толмача Голливуда, появились свои денежки, даже получалось что-то откладывать. Таким образом, зазвали её на гастроли в команду самого Джексона. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic