Categories:

Не DOLCE VITA ИЛИ НЕ ЖИЛИ ХОРОШО ...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


А потом через полгода разрешили взять вторую ставку и мыть полы в учебных классах. Но скоро его природный талант художника оказался востребованным, кто-то случайно увидел его наброски гипсовых фигур, и ему посыпались заказы, сначала на курсовые, а потом даже на дипломные работы. Причём самое ценное было то, что он легко мог имитировать художественную манеру заказчика, да так, что даже преподаватели не видели подмены. Постепенно у него начали появляться не только клиенты среди студентов, но и среди антикваров. Немногие могли так виртуозно вживаться в шкуру автора и с такой фантастической дотошностью повторять малейшие и тончайшие особенности творческой манеры письма. Уж не знаю, откуда прознал про его талант один из самых успешных антикваров, но только через некоторое время он был приглашён на аудиенцию в офис реставрационной компании целой сети антикварных магазинов, где ему предложили должность реставратора живописи. Работы в те времена было море, Рублёвка требовала прекрасного, и московские антиквары изо всех сил пытались заткнуть эту "чёрную дыру". С этого дня ему начало казаться, что всё это происходит не с ним, деньги потекли к нему рекой, бурной и полноводной. А так как его трудолюбие и талант были поистине великими, то ему стали доверять реставрацию полотен художников первого ряда. Были случаи, когда он просто возвращал из небытия полотна, которые уже должны были просто смыть до грунта. Вот тогда-то мы познакомились и сдружились. Он иногда нуждался в вылечивании деревянной основы голландских картин, а для меня он легко мог нарисовать одним движением утраченный рококошный завиток. Через два года у него появилась квартира в Замоскворечье, приличный костюм, и он начал подумывать об открытии своей фирмы, и похоже своими дерзкими планами рассмешил не только Бога, но и дьявола. Дьявол появился в ангельском обличье: светлые чуть волнистые локоны, ресницы, слегка приспущенные над глубокими ледниковыми озёрами глаз. Он мгновенно утонул в них, а надо было лишь открыть энциклопедию и прочесть про эти самые водоёмы, как они могут обратиться в сели, всё сметающие на своём пути, да банально утонул в этих нечеловеческих глазах и запутался в этих платиновых локонах. Дал отвести себя в загс и провёл самый чудесный месяц в своей жизни. Поговорку «счастливые часов не наблюдают» неплохо было дополнить, что и денег не считают тоже. Теперь и вспомнить трудно, что закончилось первым: то ли сентябрьские солнечные деньки, то ли деньги, причём и те, что были отложены на открытие собственного дела. Только с этого дня пришлось работать раза в три больше, а деньги заканчивались в два раза быстрее.

Уж не знаю, сколько написано о подобных ситуациях, но только каждый должен пройти эту дорогу сам. Тонкие приторные паутинки лести и притворства опутали его с ног до головы, нежные вздохи и поцелуи полностью отключили мозг. Почти пять лет совместной жизни пролетели незаметно, но вдруг глаза открылись. К этому моменту он оказался в туго сплетённом коконе из проблем и денежных обязательств. Оплачивать приходилось не только изощрённые шмоточные фантазии жены, но и машину цвета фуксии, дорогой лицей с углублённым знанием наркотиков, как оказалось, уже достаточно взрослого приёмного сына. И вот в один прекрасный момент этот "смышлёный" мальчик догадался взять да и продать этюд Левитана, отданный клиентом на реставрацию, и сам укатил с друзьями в Турцию.

Во-первых, его работодатель, ну не скажешь же хозяин, пригласил двух горилл для возврата денег, а те недолго думая отвезли беднягу в лес, показали яму, в которой его похоронят. На дне ямы в чёрной траурной луже он увидел своё отражение, обрамлённое жухлыми серыми листьями. Внутри всё похолодело, он даже ощутил на вкус вонючую жижу слегка подмёрзшей лужи. Добрые дяденьки вечером привезли его домой, дав на всё про всё три дня. Выхода не было никакого. Надо было продавать квартиру, но жена отмела эту маленькую, малюсенькую надежду. -Ты что, хочешь, чтоб мы с сыном отправились обратно в Павлово посад! 

Вся предыдущая жизнь показалась ему беззаботным детским утренником. Не зная зачем, он механически начал дотошно обыскивать всё в доме и под подкладкой кармана нашёл визитку одного старого клиента-владельца своей реставрационной мастерской. Про того среди реставраторов ходили какие-то жуткие истории, хотя, по слухам, он был богат как Крёз. «Плюшкин», именно так его называли за спиной, выслушав рассказ, заулыбался, улыбка его подкупающе добрая и прищур мудрых глаз буквально очаровывали с первой минуты.

 - Люди должны помогать друг другу, поэтому я тебя выручу, но ты должен будешь отработать у меня всего лишь один год, работать ты умеешь, а вот болтать тебе будет просто не с кем. Ты не волнуйся, за твоего Левитана я расплачусь, но с завтрашнего дня ты будешь жить в моей мастерской, на даче. 

После этого секретарша принесла два бокала, выпили ... 

Как и где он оказался на следующий день, понять было нереально: скорее всего в подвале огромного дома, там же была и келья для сна и питания. Всё остальное пространство занимали прекрасно оборудованные мастерские. Старший по «тюрьме» (а он понял, что попал в рабство) отвёл его в большую комнату, и то, что там происходило, повергло  в шок. Посередине стоял огромный стол, на котором лежали закреплённые полотна, а на них стояли кошки, обутые в мягкие, как у детей, пинетки и языками вылизывали старый пожухший лак. Знакомый запах валерианки щекотал ноздри. Недаром говорят, что всё гениальное просто. На "Плюшкина" работали самые тщательные и самые недорогие реставраторы.  Ноу-Хау состояло в разработке рецептуры коктейля на основе валерианового корня и строгом отборе "контингента". Намазав смесью старое полотно, можно было послойно расчищать живопись при помощи шершавого кошачьего языка. Причём кошки расчищали картину деликатнее и тоньше любого реставратора, и самое главное, без устали, пока на очерченном сегменте был вкус валерианки. Ему вменили в обязанность менять осоловевших кошек на свежих и регулировать географию расчистки полотен. А пока продолжался процесс "лизинга", он мог спокойно дописывать утраченные фрагменты и укреплять красочный слой, подготавливая картины под расчистку. Этот ад продолжался почти год, количество отреставрированного давно превысило цену, заплаченную за Левитана.  Кроме четырёхлапых помощников и старшего он не видел ни одной живой души. Окна в комнатах были под потолком, но это был потолок подвала, и увидеть через них что-то, кроме травы и в лучшем случае ног садовника, было делом нереальным. Перед Новым годом зашёл «Плюшкин», чтобы поздравить и вручить литровую виски за успехи в борьбе с кракелюром. По тому, как вёл себя и что произнёс хозяин, можно было сделать вывод, что и вторую и третью годовщину и все остальные он проведёт здесь. «Плюшкин» довольно профессионально спел, не сфальшивив "You can check out any time you like But you can never leave". Конечно, вы угадали строчки из отеля Калифорния: «Выписаться ты можешь, когда пожелаешь. Только вырваться отсюда тебе не удастся». Даже выпитый залпом вискарь не смог принести приятного забытья. Уж лучше было лежать носом в той грёбанной яме мёртвым, но, чёрт возьми, свободным. Нет, умереть здесь в компании с обдолбанными кошками никак не входило в его планы. Ни один из придуманных им планов побега не был возможен. Справиться с "быками" из охраны без помощи автомата Калашникова было делом нереальным, а копать скальпелем и мастихином подземный ход под прицелом видеокамер тоже занятие не из лучших. Оставалось оттачивать мастерство и приносить прибыль господину "Плюшкину". 

Для души он написал по памяти образ Николая-Чудотворца на стене в мастерской и стал усердно надоедать пожилому, уставшему от просьб старцу. Просить Угодника было стыдновато, всё-таки в мире всегда хватало горя и несправедливости, но с другой стороны, он только просил особо не заморачиваться, а лишь дать возможность не прозевать шанс, который ему должна предоставить добрая, как он считал, к нему судьба. И в один прекрасный день на третьем году заточения принесли в реставрацию картину. Картину, которая пахла свободой, его свободой. Он сначала не понял, почему дурманящий свежий ветер, исходящий от неё, валил с ног. Картина была вроде бы ни о чём: старый еврей сидел за столом в покрытой копотью лачуге и при свете лучины разбирал какие-то каракули. Ну и где тут свобода, где путь на волю? Зрительная память его ни разу не подводила, да и сюжет этот вряд ли мог поддаваться тиражу. Именно эту картину в своё время собирался отреставрировать один очень уважаемый в криминальном сообществе господин, с которым он познакомился в дни августовского путча в 1991 году. За две ночи, проведённые на баррикадах, они уговорили не одну бутылку, да и судьбы у обоих были не подарок. Реставратор даже был как-то раз приглашён в дом, где в кабинете у "папы" и увидел эту непростую, прекрасно написанную картину. Тогда осенью ему удалось привести в порядок все образа из домашнего иконостаса, а потом Георгий куда-то исчез, видно, это было оборотной стороной его профессии. И вот сейчас в его руках был шанс на вызволение из плена. Всю ночь он провёл без сна, а потом провалился и проспал почти до вечера, несмотря на попытки охраны поднять и поставить его на ноги. У него был шанс, который он вымаливал бесконечно долгие три года, почти тысяча двести пять дней. На карту была поставлена Свобода - да именно свобода с большой буквы, а может быть, и сама жизнь. Ведь кроме телевизора и одуревших от валерианки кошек у него ничего не было. Небо сжалилось, он ухватился двумя руками за тоненькую ниточку и попытался сделать всё, чтобы не упустить эту малюсенькую возможность. Самое трудное было унять дрожь в руке, держащую тончайшую колонковую кисть о трёх волосках, чтобы осуществить задуманное. Картина была отреставрирована с блеском, но появились не сразу читаемые глазом дополнения: на стене в каморке старика он нарисовал свой портрет, правда с пейсами и кипе, а на страницах вместо закорючек было написано сжатое до семи слов послание далёкому другу. Теперь оставалось только ждать, ждать неизвестно чего, то ли свободы, то ли выбитых зубов за испорченную чужую картину. Прошёл месяц, и ничего не случилось. Зубы были целы, а это могло значить, что упакованную им картину даже не разворачивали, прежде чем отдать клиенту. Но с другой стороны, а вдруг картина не дошла до адресата или случилось что-то из ряда вон выходящее. Время тянулось, как резина, а надежда, которая была так материальна и осязаема, постепенно превращалась в тень от себя самой, но и тень надежды постепенно начинала терять свои очертания. Минуло три месяца, и он всё чаще стал прикладываться к бутылке, пока тремор не начал мешать ремеслу. Один раз, изрядно выпив, он набросился на охранника, но, получив ответку, оказался на полу без сознания. Утром на следующий день голову не отпускало, глаза оплыли и не открывались, весь мир почернел и пропал. Но самое страшное наступило через день, когда ему удалось наконец полностью открыть глаза. Ужас объял его - всё стало чёрным, точнее чёрно-белым, нет, правильнее сказать, безнадёжно серым. Ощущение отсутствия цветного мира парализовало мозг, и ему вдруг стало всё равно, окажется ли он на свободе или нет.  Он по привычке побрёл к своим сокамерницам, четырёхлапым наркоманкам, но был остановлен охранниками и препровождён в душ, переодет и даже получил назад свой паспорт. Потом его посадили на заднее сиденье глубоко тонированного автомобиля, завязав глаза плотным шарфом. Через час езды он оказался за столиком в кабинете очень дорогого ресторана в районе Чистых прудов. Не успел он оглядеться, как в дверях показалась фигура крепкого угрюмого парня с небольшой чёрной кожаной папкой для бумаг. Он обвёл глазами "быков" положил на стол папку и очень негромко произнёс - вы свободны. "Двое из ларца" встали, не забыв проверить наличие внутри папки каких-то документов, молча ретировались. Уже через минуту в кабинете появился сам Георгий вместе со вторым адъютантом. Они не сразу узнали друг друга, обменялись скупым рукопожатием, а потом сидели и слушали друг друга.  Так бывает в жизни, когда человек встречает человека, умеющего слушать и, главное, слышать, и ему можно рассказать всё и даже больше, зная, что это умрёт тут же, потому как самое тяжкое - нести на себе свою историю, хотя, наверное, в разы труднее носить в себе чужую историю, не расплескав её рядом с чужими ушами. Ведь есть вещи, о которых можно рассказать или Богу и никому. Разошлись далеко за полночь, условившись встретиться завтра в Метрополе ...

Он пошёл домой пешком, было темно, накрапывал мелкий, как бисер на паутинках, дождь, приятно было слышать, как подошвы шлёпают по сырому асфальту. Свобода была оглушительна, он не мог в волю надышаться, даже воздух имел свой неповторимый вкус. Наверное, что-то подобное испытывает человек, сумевший вынырнуть с точки невозврата, почему-то вспомнилось первое утро свадебного путешествия. Тогда ласковые лучи сентябрьского солнышка путались в пропитанных солью и шампанским волосах, бесконечно лазурное небо где-то за горизонтом превращалось в изумрудный перламутр волн. Не размыкая объятий, они летали и летали, и коснулись земли только в середине октября. Эта картинка прокручивалась снова и снова, пока он сидел на лавочке возле своего подъезда и ждал её. Ключей от квартиры не было, а на звонок домофона никто не ответил. Оставалось только ждать. 

Когда рассказ подошёл к этому моменту, голос его стал тише и слегка задрожал. Было видно, как нелегко и больно было к этому прикасаться, а скорее всего, это была незаживающая рана, покрытая лишь подобием новой кожицы. Но он продолжил. И в эту ночь судьба снова отправила его в ещё один тяжелейший нокдаун. Оказалось, что три года назад "Плюшкин", принеся его жене деньги, предназначенные для расплаты за картину, преподнёс этот жест как дар от своего имени. Более того, убедил её, что её благоверный сбежал. Она сопротивлялась недолго, и благодетель получил в награду всё, что можно получить "герою-бессеребренику". И больше того, сделал её своей содержанкой. У приёмного сына тоже сложилось всё не слава Богу. За это время он сел на тяжёлые наркотики, чередуя психушки с редкими выходами на волю. Собственно благодаря ему, в квартире из ценных вещей осталась лишь газовая плита. Всё остальное, что можно было тем или иным способом оторвать от пола и обратить в деньги, давно было вынесено за пределы квартиры. 

Нет, вступить в эту реку второй раз было просто невозможно. Дом, где всё было лучше, чем в сказке, превратился в пепелище, по которому были разбросаны обглоданные косточки райских птичек и обрывки их прекрасных пёрышек. Увидев это, он ушёл не прощаясь. В горле стоял ком, попытался протолкнуть его водкой… И он запил, запил серьёзно, не по-детски, но по-русски - до  чёртиков с кошачьими головами, которые бегали в валенках по Джоконде и тёрли её грязными тряпками, непрерывно наливая по полному стакану, приговаривая – «ну, поехали». Радовало только то, что черти были цветные, люминесцентно-зелёного цвета. Недели через две он пришёл в себя и, открыв глаза, понял, что жив, но всё вокруг опять было серое. Он лежал под капельницей в омерзительной палате областной провинциальной больницы, руки и ноги были накрепко привязаны к кровати кожаными ремнями. После долгих раздумий в голове затеплилась мысль: ну если я ещё живой, может, это кому-то нужно. Та больница находилась в Хотьково, поэтому некоторая часть пациентов владели профессией резчика по дереву, благо неподалёку находилось училище, где их готовили, не понятно к чему. То ли резать бесконечных богородских медведей и орлов , то ли нарезать закусь с ювелирной точностью. А так как профессия резчика предполагает, что для достижения высших результатов в резьбе необходим кураж, то и натуры творческие периодически проигрывали в неравной схватке с зелёным змием. И бывало, нарезались так, и в прямом и переносном смысле, что им приходилось проводить в палате от двух до трёх месяцев. Собственно, может, поэтому он и оказался здесь, и его ангел-хранитель бросил ему спасательный круг в виде преподавателя художественной резьбы. Для резчика не нужен цвет, а лишь объём, линия и пластика. Мало того что по выходе из больницы он нашёл приют в доме резчика, но он прошёл ускоренный курс обучения. И надо сказать, что, имея в активе сумасшедшие способности рисовальщика, реставратор живописи превратился в феноменального резчика по дереву. Он начал помогать своему учителю выполнять заказы для церквей, а в свободное время вырезал шкатулки в форме диковинных фруктов, которые отрывали с руками на вернисаже в Измайлове. И так, наверное, продолжалось бы до старости, но как-то раз один импортный весьма импозантного вида гражданин с запонками в виде летучих мышей пригласил его на работу в Лондон.

продолжение следует

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic