Не DOLCE VITA ИЛИ НЕ ЖИЛИ ХОРОШО ...

часть третья последняя

 Нет, не просто в Лондон, а в реставрационную мастерскую при одном очень известном аукционе. И знаете, он там прижился. Оценили, во-первых, его искусную работу, а во-вторых, немногословие и терпение, с которым он переносил все выпадавшие на него испытания. Эх, если б знали эти узкоплёночные денди, через что пришлось ему пройти на Родине, а тут просто смех - ну коверкал поначалу язык Вильяма ихнего Шекспира, ну опаздывал на службу, петляя по подземке, да спутал пару раз элементы декора Чиппендейла  и Хэпплуайта. Через год Лондон прилично надоел ему. Деньги приходилось тратить экономно, хватало на слабопротопленную комнату с ванной, где была раковина о двух кранах и затычкой для получения тёплой воды .  Изматывало мотание из пригорода на работу и ещё много чего, отчего хотелось выть и бежать оттуда не оглядываясь. Ну просто какой-то мир чистогана и эксплуатации человека человеком.  Жутко хотелось обратно домой, раздражал и туман, и слякоть, и единственное, что лишь немного скрадывало пребывание на чужбине, наличие родственной души, хотя и "брита" из отдела реставрации масляной живописи. С ним-то они по пятницам зависали в пабе неподалёку от мастерской, причём начинали с "Гиннесса", а заканчивали водкой, и обычно мурлыкали на выходе "еллоу субмарин" или "shumel kamish"

      Так вот всё, что вы успели прочесть до этого, было лишь вступлением перед тем событием, о котором собственно я и собирался рассказать. Тот понедельник ничем не отличался от обычных понедельников, и все как всегда усердно занимались своими делами, ну в смысле готовили лоты к очередному аукциону. Неизвестно отчего, но вдруг в самом воздухе разлился запах какой-то беды. Вроде бы всё как обычно, но "Аннушка уже разлила масло". Недаром физик в седьмом классе вколотил в наши уши навсегда про это броуновское движение.  Тяжёлый липкий воздух беды из места, где произошло жуткое событие, проник во все до единой комнаты этого старинного здания. Уж не знаю, как это звучит по-английски, а по-русски точнее, чем «полный кирдык», пожалуй, и не скажешь.  Что было страшнее: крах двухвековой репутации аукционного дома или денежный ущерб почти в два десятка миллионов фунтов? И вот в чём вся соль, что и то и другое, отнюдь не сахар. Ну как такое могло случиться? Но ведь случилось, и случилось по-настоящему страшное, может быть, даже худшее, чем потеря партбилета для советского человека.  Автором того ужаса был самый лучший специалист лондонского офиса, притом он считался первой кистью и непререкаемым авторитетом в масштабе всего королевства. Но и на старуху бывает проруха или "Even Homer sometimes nods", ибо англичанине говорят в подобных случаях: «И Гомер иногда дремлет». 

В ту злополучную пятницу (что была накануне описываемого понедельника) тот самый маэстро покрыл две картины финишным живописным лаком. Одна из них лежала на рабочем столе, а вторую он поставил на мольберт, чтобы ещё раз пристально оценить, какие нюансы могут вылезти после реставрации. Бывали в его практике случаи, когда в вертикальном положении картины обнаруживались какие-либо помарки, и иногда хотелось что-нибудь подправить, подлизать, подгладить. Бывало, лак «выкидывал» неожиданный фортель, и какой-то незначительный мазок на заднем фоне вдруг вылезал и орал во всё горло. Тут держи ухо в остро, но в этот раз всё было нормально. А дальше произошло то, что произошло. Всё как в очень плохом малобюджетном кино: у реставратора позвонил телефон, собственно с этого всё и началось.  Обычный вызов к начальнику отдела, начальство всегда выбирает для этого самый неподходящий момент: пятница, конец недели, да и до конца рабочего дня буквально двадцать минут. «Приспичит же,» - подумалось на ходу. Пришлось всё бросить, захлопнуть дверь и лететь на ковёр к боссу. Что удивительно, шеф, расспросив про ход реставрации, остался доволен отчётом и мало того, достал початую бутылку коллекционного виски и сам, красиво разложив лёд по стаканам, налил и предложил выпить за проделанную работу. Нечасто он угощал выпивкой, но тут был серьёзный повод: эксперты из-за океана, оценив процесс реставрации тех двух шедевров на отлично, дали добро на приобретение обеих картин для корпоративной коллекции банка. А это не только немалый профит в деньгах, но, что самое главное, возможность утереть нос конкурентам, весьма значимая победа в вековой схватке двух аукционных домов. 

«Старина» - так фамильярно обращался босс к своим сотрудникам, обычно собираясь повысить жалованье. Так было и в этот раз, поэтому окрылённый успехом реставратор вылетел из кабинета на крыльях. И тут на лестнице он столкнулся нос к носу с русским другом. «С меня причитается, - весь сияя, выдохнул он. - Сегодня я угощаю». И они, зайдя по пути в мастерскую к резчику, кинув там рабочие халаты, рванули в любимый паб. 

Почему понедельник самый тяжёлый день, не подлежит никакому разумному объяснению, ибо их море и это факт. В этот понедельник ужас, носившийся в воздухе, имел вид самого дорогого бутерброда в мире. Это был бутерброд из прилипших друг другу картин, оставленных в пятницу для просушки лака. Нет, конечно, такого не мог придумать даже Хичкок, но жизнь на то она и жизнь, и у создателя на всё есть свои резоны. Неведомая сила, скорее всего обычный сквозняк, опрокинул одну работу на другую. За выходные лак почти высох, и теперь на столе лежал, по-видимому, самый редкий из аукционных лотов за всю историю торгов. Как разъединить это? Такого не приходилось делать никому, по крайней мере в этих стенах. Все стояли и смотрели на обратную сторону холста, который стоил теперь, как старая тряпка, прилипшая к другой тряпке с красками. Конечно, к стоимости этих двух старых холстин можно прибавить стоимость сосновых палок, из которых был изготовлен подрамник, да, чуть не забыл, вполне могли что-то стоить пару горстей тексов, держащих эти холсты. Не знаю, что говорят в таких случаях англичане, но в России стоял бы очень густой мат. Впрочем, хоть по-английски ругайся, хоть на любом другом языке - выхода из этой ситуации не было. Единственное, что хрипло прошипел босс:

- Уважаемые леди и джентльмены, прошу не забывать пункт первый подписанного вами договора о неразглашении корпоративной и профессиональной информации.

Ответом было гробовое молчание, каждый прекрасно понимал, каким рикошетом всё это может ударить практически по каждому из них. Это была минута молчания, где во всю мощь барочного органа гремели звуки реквиема, полностью сносившего голову. Потом виновнику этих событий стало плохо с сердцем, его отвели и уложили в комнате для переговоров на огромный кожаный диван, коллектив молча разбрёлся по своим кельям. В итоге на месте происшествия остались исполнительный директор, глава департамента, главный эксперт аукциона и русский резчик. То, что они услышали от русского, было произнесено им вполголоса, твёрдо и без единой грамматической ошибки:

- Господа, я решу эту проблему, это будет стоить два миллиона фунтов, но никто, ни одна живая душа не должна мешать мне в течение недели. Если согласны, подготовьте договор и освободите помещение для работы. И сразу предупреждаю, картины придётся покрыть лаком заново. 

И, криво улыбнувшись, он присел на стул в углу мастерской с лицом человека, погружённого в себя. Потом этому бутерброду сделали УЗИ, и слабая надежда на возможные воздушные карманы и неприлипшие участки рассосалась, картины представляли собой единое целое. Через час в кабинете президента были подписаны все бумаги в присутствии главы юридического департамента, а через два, закрыв замок на два оборота, он приступил к работе. Впереди была неделя, точнее полдня уже прошло, и, если честно, шансы на успех стремились к нулю. Нет, на самом деле был один шанс, ведь только поэтому он взялся за то, за что ни один нормальный человек не взялся бы ни за какие деньги. Самое невероятное, что решился на это он не из- за денег или ещё чего-то, приносящего выгоду, по крайней мере, мне так показалось. Я чуть позже постараюсь донести до вас то, что тогда   услышал в преддверии этой новеллы. 

А пока вернёмся снова в тот трагический лондонский понедельник. Почти шесть часов просидел он молча, уставившись в окно, прежде чем прикоснулся к этому сиамскому бутерброду. Он собирался, как профессор, которому предстояла операция внутри черепной коробки. Коробки, где оказалось взрывное устройство, обмотанное клубком разноцветных проводков. Он сидел, пытаясь собраться перед самым важным поединком в своей жизни. 

А перед его глазами снова и снова прокручивалась картинка его первой любви. Та девочка сидела впереди его, слева у окна. И самое трогательное для него было, затаив дыхание, наблюдать даже не её ангельское личико с слегка раскосыми серыми глазами, не русую тугую косу, а трепетное изысканное ушко с ниспадающим на него, вырвавшимся на свободу локоном, эдакой легкомысленной завитушкой. И в ту весну, когда от уроков уже тошнило, а сердце рвалось наружу и царапалось о комсомольский значок, когда солнышко зажигало эти волосы золотом, а ушко делалось розовым и прозрачным, отвести взгляд от этой принцессы было невозможно. Но всегда в любом классе обязательно водится хулиган или два, а чаще один, но с помощником, как Шерхан с шакалом Табаки. И в тот прекрасный апрельский день, желая поиздеваться над молодым "Ромео", они намазали клеем книжку и положили ему на парту. Самое страшное, что книжка была не простая, а как сейчас бы сказали восемнадцать плюс, и что клей был тоже не простой, а военный для ремонта подводных лодок в воде. Наличие у школьников столь редкого ингредиентов легко объяснялось. Вокруг школы стояли ведомственные дома как морского пароходства, так и военного "почтового ящика", а уж что приносилось родителями в дом, то потом и оказывалось в классе. Только вопреки задумке  местных злодеев в капкан попал не он, а "Мальвина", случайно обратившая внимание на броскую обложку. Бедная девочка стала малинового цвета, поняв, куда она вляпалась в прямом и переносном смысле. Её рука была навсегда припечатана к этой мерзости. Она выскочила из класса под ослиное ржание  двух идиотов. Он, всё бросив, побежал за ней. Пропущу множественные драматичные детали, как он догнал её, ждал, пока иссякнут праведные девичьи слёзы, повёл к себе домой, благо отец был в рейсе, а мать дежурила в вечернюю смену. В этой ситуации он повёл себя как мужчина, не мог позволить ни себе, ни ей распускать нюни. Первое, нельзя было дать самому прилипнуть к этой похабной книге, для чего он достал зубной порошок и засыпал коварный клей. А дальше любовь и терпение творили чудеса. Он взял английское лезвие для бритья и стал буквально по долям миллиметра отделять пальчики, которые он боготворил. Боясь даже дышать на них, он начал ювелирно подрезать клей, избегая малейшего отклонения острющего лезвия. Склонившись над её изящной ручкой, продвигался столь медленно, сколь это было возможно, а три раза даже поцеловал мизинчик, имитируя сдувание крошек мела и клея. Через полтора часа наступил завершающий момент, и как он его ни отдалял, свершилось идеальное разъединение, причём удалось сохранить в неприкосновенности не только драгоценную кожу "графини", но даже ту жутко непристойную обложку. Нет, ничего такого, что показывают во взрослых фильмах, не произошло, она лишь обняла его и чмокнула в щёку, после того как он проводил её до дому. 

И вот теперь он снова и снова мысленно влезал в свою школьную форму. Господи, где теперь та Джульетта? «Нет, нельзя дважды войти в одну и ту же реку», - подумал он и начал вытаскивать гвоздики из подрамника. Делал это не торопясь, спокойно и тщательно, фотографируя и нумеруя каждый. Потом аккуратно пропылесосил подрамники и убрал их в сторону. Так прошло два часа, можно было перекурить и выпить чашечку кофе. Опять вспомнилась та история, так внезапно начавшаяся и так же молниеносно закончившаяся. В класс она так и не вернулась, и во дворе её больше никто не видел. 

Часа два ушло на то, чтобы бережно закрутить края живописных холстов на специальные деревянные катки типа скалок. Дрожь в руках прошла, и можно было попытаться начать процесс разъединения.  Только теперь в руках его вместо бритвы был скальпель. С ним тоже пришлось повозиться прилично. Ему вспомнился преподаватель резьбы из Абрамцево. Приняв стакан на грудь, он любил приговаривать: «Если ты хочешь стать мастером, точи инструмент справно да так долго - дотоль тень от стамески не перережет ножку соседнего стула». И вот сейчас ему это пригодилось, он подкинул волос, подставил скальпель под него, и волос сложился вдвое.  

Наступило утро следующего дня, только теперь он осознал, в какую историю он ввязался, одно дело пальчики любимой, пускай самые драгоценные и самые дорогие на свете, но повреждённая кожа всегда может восстановиться. Но здесь, здесь такая фишка не прокатит, просто не было такого случая, чтобы отросла утраченная краска на холсте. Лоб покрылся испариной, и скальпель начал подрагивать, но надо было начинать. Был, конечно, и другой выход: выйти из мастерской, упасть на колени, сказать «мистер, простите засранца», и гордо покинуть Лондон. Он красочно представил, как размазывает сопли по жутко антикварному директорскому столу, и сделал первое движение скальпелем. Остриё углубилось на долю миллиметра. Дальше он начал проскабливать малюсенькую бороздку миллиметр за миллиметром, сталь резца хотя и была сильнее лака, но всё равно не могла сравниться с мечом Джедая. Мощный лабораторный фонарь не только подслеплял, но и нагревал голову, как в пустыне Сахара. К обеду удалось проскрести почти весь периметр на глубину в пол миллиметра. Перекусывая сандвичем, попробовал прикинуть математически. Перемножил длину на ширину меньшей из прилипших картин, а потом отнял площадь того, что он проскрёб за четыре часа, и с ужасом понял, что скрести ему придётся сто пятьдесят дней, если лак от времени не станет твёрже. Единственное, что вынес мозг из этих расчётов, что ускорить процесс не получится и надо продолжать скрести. На ум приходила лишь фраза из советского фильма: "Пилите, Шура, пилите - там должно быть золото". Был поздний вечер, глаза слезились от яркого бокового света, пот разъедал кожу на лбу и висках, напряжение на кончиках пальцев заставило прекратить работу. Он ещё и ещё раз проверил пыль под микроскопом и немного успокоился, следов красочного слоя в пылинках не было. Теперь самое главное наточить скальпель на завтра, и он сел тупо доводить остриё до толщины лазерного луча. Среда прошла в ещё больших мучениях, удалось углубиться, но ненамного. Четверг принёс результат не лучше, чем во вторник и среду, в целом удалось проникнуть вглубь бутерброда почти на сантиметр. Всю ночь, как пишут в серьёзных романах, он не сомкнул глаз. А утром, приняв ледяной душ, выпил крепчайший кофе, надел самый приличный с виду свитер и пошёл сдаваться. Но зашёл в мастерскую, чтобы ещё раз посмотреть на почти недельную эпопею борьбы. Присел у стола тяжело вздохнул и, автоматически взяв наточенный с вечера скальпель, просунул между полотен. Сначала подумалось, что он спит и это ему снится, но скальпель легко с чуть заметным хрустом утонул в глубине меж холстов.  Некоторое время он сидел не двигаясь, а потом при помощи скальпеля и мастихина увеличил глубину проникновения почти до площади ладони, дальше пошло ещё легче. Прежде лак, сравнимый по твёрдости с янтарём, вдруг приобрёл хрупкость слюды и стал расслаиваться, рассыпаться и отшелушиваться, как чешуйки от крыльев бабочки. Он боялся остановиться, ведь Господь Бог в любой момент может найти другого человека, нуждающегося в покровительстве. Только к вечеру он остановился, держа в руках верхний холст. Обе картины были слегка потрёпаны, но вполне в презентабельном состоянии. Вся суббота ушла на расчистку от чешуек и подготовительное шлифование с тончайшим порошком пемзы. Несмотря на воскресенье, экспертный совет в полном составе вместе с боссами аукциона выстроились перед дверьми мастерской. То, что они увидели, превзошло ожидаемое многократно. Даже босс у всех на глазах помолодел лет на тридцать, морщины разгладились, и он растянулся в улыбке, так широко он улыбался в последний раз, когда ему в шесть лет на Рождество подарили железную дорогу. Картины были вновь натянуты идеально на своих родных подрамниках за счёт того, что их крепили, чуть-чуть увлажнив. Виновник катастрофы, виновато-смущённый живописец, при всех нанёс финишный лак на полотна. После этого все разошлись, предварительно закрыв фрамугу окна и опечатав дверь до торгов. Торги прошли как всегда с блеском, американский банк, действительно, боролся до конца и завладел теми самыми шедеврами. В общем, все остались довольны и счастливы.

 Но я вернусь к герою этого рассказа. Дело происходило где-то недели через три после того злосчастного аукциона. Он сидел в том самом пабе в компании со своим английским другом. Чтобы достаточно правдиво описать тот вечер, замечу, что ни лежащие на его счету два миллиона фунтов, ни выпитое в тот вечер не могло разрушить идиллию встречи давних друзей. Где-то через час после начала англичанин, залпом опорожнив порцию виски, перейдя почти на шёпот, сказал: 

- Дружище, ты, наверное, сильно удивился, когда, преодолев миллиметров десять жутко твёрдого лака, всё остальное победил за полчаса. Так вот, парень, это заслуга не только ангела-хранителя, но и моя. Это я основную площадь картины намазал театральным клеем для приклеивания усов и бороды и лишь края живописным финишным лаком. Я знал, что ты влезешь в эту историю, русские всегда суют свой нос куда ни попадя, ради спасения чужой шкуры. Я тебя просчитал и ту историю с твоей прилипшей куклой я давно проворачивал в своей башке. Поэтому тебе придётся поделиться, если что, я скажу, что ты меня запугал и заставил, грозил своими дружками из вашей мафии. Поверят мне, я кстати, случайно собрал всю пыль из твоего пылесоса. И в том пакетике больше пыли от театрального клея. Поэтому запомни, на следующей неделе ты принесёшь пятьдесят тысяч наличными, а оставшиеся поделишь пополам, по-честному. Мою половину переведёшь в кэш и тихонько в течение двух лет передашь мне небольшими траншами. Ну а в остальном мы с тобой друзья и коллеги. 

«Да, недолго мне пришлось быть белым и пушистым», - подумалось ему тогда, когда он остался сидеть один. Доказать, что у них не было сговора – практически невозможно, в это даже ребёнок не поверит. Мысль о том, что судьба оттопталась на нём полностью в России, была актуальна лишь до этого вечера, а что будет завтра, об этом не хотелось думать ни сегодня, ни завтра, никогда.

Встретились они через неделю. Англичанин пришёл раньше и отпил уже четверть из своего бокала, и не зная, чем занять руки, он то тёр ими лоб, то причёсывал довольно редкие кудри, когда-то придававшие ему сходство с самим Шекспиром. Маэстро облегченно вздохнул, увидев русского со свёртком в руках, заулыбался довольно циничной улыбкой. Свёрток был упакован в дорогую сафьяновую бумагу и повязан кожаным шнурком. Не так уж долго длилась радость. Под такой изысканной обёрткой находилась затрёпанного вида книженция. 

-И это всё? 

- Да это ваше всё. Вильям, не знаю как по батюшке, Шекспир, дорогой не только сердцу каждого жителя вашего великого королевства, но и по цене. Я специально для тебя купил первое фолио шекспировских пьес на нашем же аукционе по цене почти всего моего гонорара, ну оставил, впрочем, за сверхурочные, выходное пособие и какую-то мелочь на дорогу. Оставляю тебя вдвоём с вашим классиком. Ну а мне пора. Как любила говаривать моя бабушка: "Не жили хорошо, ну и начинать нечего".

 Тут объявили мой рейс, мы обнялись, и я побрёл на посадку. Когда я оглянулся, за столиком уже никого не было.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic