Такая вот любовь (часть третья)

Майкл который Джексон

Уже через минуту окружённый тремя барышнями наш герой оказался сначала в холле, затем лифте и уже через минуту за столиком в великолепном ресторане при гостинице . Ну прям зазеркалье. И одет то он кое-как, а тут с ним три фемины: жена посла, сестра жены - она же правая рука Джексона, да ещё в придачу полторы Эллы Фитцджеральд, говорящей по-русски. Отказаться от сего банкета не было ни желания, ни возможности, тем более обалдевший Джексон выделил приличную сумму по случаю их счастливого спасения. Принесли меню и аперитив, ну с аперитивом понятно, что делать, а вот со здешним меню... Такое меню кого хочешь поставит в тупик, хорошо тётка загорелая заказала подряд два джин тоника и виски «on the rock». После этого уже не так страшно было смотреть на цены, похожие на его месячную зарплату. Сделали заказ и под салат разлили вино из пыльной бутылки какого-то года. Не успели доесть салат, бутылка закончилась, да и толку от неё чуть. Может конечно, стресс тому причиной, а может, подвыдохлось за столько-то лет, в общем, ни в одном глазу. Тут полненькая переводчица, а может и послиха, заказали водочки русской. Ну как не выпить? Если уж не в Москве, то где пить-то водочку следует. Приносит официант всё чин по чину, в стопках, подёрнутых инеем, и с икоркой красной и чёрной на серебре - комплимент от шефа. Ну раз халява – «плиз репид», потом ещё репид и ещё репид . Уж понеслось так понеслось - стресс снимали. Единственная, кому повезло уйти вовремя, так это посольской жене, видать, недаром с дипломатом такого уровня спит не один год, поэтому нюх у неё на такие вещи чрезвычайно тонкий: знает бестия, когда ноги с банкета надо делать. И хотя вовремя она с этого мероприятия «намылилась», но и то добралась до дома почти на автопилоте. Остальным в тот раз повезло меньше. Та, которая сестра, проснулась где-то часам к двенадцати дня, в обнимку с объёмистым чемоданом реставратора. А та, которая переводчица, заснула на обездвиженном русском мастере. Он, конечно, пытался отползти в сторону, но вес алкоголя, который он принял себе на грудь в тот вечер, и вес груди той самой переводчицы не оставили ему ни малейшего шанса сдвинуться даже на пядь. Не знаю, что приходит на ум обычному человеку после таких посиделок, но очнувшегося мастера волновал только один вопрос, а именно - как открывают глаза с похмелья японцы или китайцы, если даже среднестатистическому европейцу разлепить их совсем не представляется возможным. Вспомнился почему-то Вий, который требовал от своей челяди: «Эй, поднимите веки мне». Тот тоже, может быть, прилично выпил накануне. Веки и Вия, и мастера не разлеплялись..., и вдруг, как молнией, его пронзило: да наплевать на гоголевскую тварюгу. Похоже, что и самого его плитой на веки придавило. Видать, случилось страшное трясение земли, По Рихтеру, небось, не слабо тряхануло, аж баллов, ну незнамо сколь. И вот лежит он, весь такой бездыханный, под тяжестью отеля, что супротив Кремля. Не в силах даже пальцем шевельнуть. Ан нет, попробовал пощупать пальцами руки вокруг. И сразу обомлел, и тут же мысль, как будто током долбануло: землетрясение не пощадило никого. И даже его накрыло телом, будто не остывшим. Мозг перестал пытаться рифмовать и стежок за стежком начал вышивать картину вчерашнего. Сначала вроде даже обрадовался: гостиница разрушена вхлам и никому сейчас нет дела до порезанного им ковра, все небось импортного народного певца откапывают. Самое время прошмыгнуть к себе в Зюзино, если, конечно, стихия не стряхнула с лица земли до боли осточертевшую родную хрущобу. Но тут работу мозга, отягощённого то ли возлиянием, то ли ночным катаклизмом, прервало шевеление весьма тёплого тела, которое и не думало остывать, а как раз, наоборот, имело явную тенденцию к нагреву. Вторая на это утро мысль полностью озадачила и ввела в ступор - почему тело, лежавшее на нём, не имело никаких признаков одежды верхней, но самое страшное, что и нижняя была утрачена, видимо, благодаря разбушевавшейся стихии. Тут стали приходить мысли, похожие на тест для самолётов, «Свой? Чужой?» Проведя ощупывание распластанного на нём физического тела, наш мастер даже не понял, радоваться или плакать ему теперь, ибо придавившая его плоть имела выпуклости там, где он их не имел, и наоборот, где у него что-то вытарчивало, у контрагента не было ничего похожего, и вместо выпуклости наблюдалась впуклость. Теперь уже две мысли колотились внутри его черепной коробки. Первая вещала: «слава Богу, ничего сверхсерьёзного вроде за ночь не случилось», но вот вторая, принадлежащая, видимо, его внутреннему голосу, конфиденциально сообщала, что никто и никуда его не собирается отпускать без общего или местного массажа и прочих обязательных упражнений. В этот момент ему удалось приоткрыть один глаз, и увиденное даже через небольшую щёлку подтвердило все его худшие предчувствия. Взгляд переводчицы не требовал никакого перевода. Всё произошло, как в немецких фильмах про любовь. Типа блондинка и чудовище, где ему пришлось выступить в роли блондинки. Как бы это ни было, случилось страшное: он оказался в эпицентре жуткой схватки не на жизнь, а на смерть. Такого матрасо-сотрясения давно не наблюдалось в природе. И тут наконец глаза его открылись полностью, если быть точным, они почти выкатились из орбит наружу, весь алкоголь ушёл из организма вместе с последними молекулами воды и сил, скоплённых организмом за всю его сознательную жизнь. Он лежал на смятых в клочья простынях, как резиновый коврик перед входом в Министерство транспорта и путей сообщений, коврик, на котором оттопталось весьма и весьма приличное количество различной по качеству и своим фасонам обуви. Поменьше, конечно, чем в ГУМе или ЦУМе, но тоже достаточно приличное. «Жив! Жив! Жив! Назло всем землетрясения и другим несовместимым с жизнью испытаниям», - ухало в пустой, как оцинкованная бочка, голове. Тут сон вновь смежил его веки, по безжизненному телу прокатилась волна сладострастного блаженства, она обволокла и окутала туманом, и он провалился в вечность. Проснулся от нежного щекотания мокрыми ниспадающими локонами нависшей над ним «нимфы». Нимфа представляла из себя целое облако удовольствия, килограмм под сто. Пытался вроде слабо отбиваться, но пустое. И вновь повторился блаженный утренний кошмар. Они до вечера не выходили из номера, несмотря на истошно трещавший телефон, на дверь, воспроизводившую то лёгкое постукивание, то нервные удары кувалдой. На следующий день она бросила работу у того, который Джексон, а он, закинув чемодан с инструментом под верстак, пропал из мастерской, похоже навсегда. Через неделю они уже изучили друг друга так досконально, как даже не изучили плодовую мушку дрозофила наши космонавты, от безысходности годами пялясь на неё в свой мелкоскоп, будучи запертыми в своём космическом ведре без женщин и сигарет и не имея других объектов для более приятного времяпрепровождения. Изучили буквально до каждой клеточки, и даже для общения им стало достаточно не только прикосновения, но и даже намёка на мысль о прикосновении. Это я уже не про космонавтов, пущай себе, бедные, вращаются с мухами на орбите.  Это я про голубков неразрывных. Они просто, как капли ртути из градусника, слились вместе и не растащить, границ-то нет никаких - как растащишь. Он уже знал всё про неё, про её отца - простого русского лётчика, воевавшего в Анголе. Героя после ранения выходила и полюбила её мать, и они прожили вместе до его нелепой смерти почти пятнадцать лет. И как она, его дочка, когда исполнилось шестнадцать, убежала с группой «Красного креста» сначала в Европу, а уж потом в Америку. Как она там выживала, училась и даже удачно вышла замуж за какого-то партнёра в похоронном бюро. А он вместо того чтобы достойно устраивать загробную жизнь своих клиентов, сам зачем-то отправился к праотцам. Возможно, это была служебная командировка, и может, тамошняя обстановка более соответствовала его представлению о комфорте, раз он оттуда решил не возвращаться. Ей же пришлось заедать стресс проклятым американским фастфудом. И панцирем от всех душевных и бытовых проблем стал жир, аж на четыре пальца укрывший безупречную фигурку африканской лани. Когда вместе с остатками божественных изгибов её фигуры иссякли деньги, пришлось податься в Голливуд. Нет, ей там не нашлось места ни в главных ролях, ни в эпизодах, ни в массовке, ей предложили роль уборщицы с обычной шваброй и ведром. И вот она стала «клиннинг гёрл», и вновь ей стало доступно место на диване с любимыми плюшками, божественно хрустящими чипсами и крылышками. Но видно, в какой-то момент вышним силам стало жалко тот диван, чьи ножки под её весом подкосились внутрь. В этом ничем не примечательный день услышала, что-то до боли знакомое. Точнее, глас с небес был на русском языке. Она была рядом и выручила неумелую стажёрку - блестяще перевела все речи русских, прибывших на студию, вытащила зашедшие в тупик переговоры. Её заметили, и более того она вдруг стала нарасхват. Русских, посыпавшихся в Америку во время перестройки, было море - хоть соли, хоть штабелями складывай. Переводить их встречи, проходившие как под копирку, труда не представляло, потому как обе стороны обычно напивались к середине, дальше вообще уже можно было расслабиться. Что ни скажи, всё будет в тему. Уж сотый раз одно и то же: сначала русские просили денег, а чуть позже готовы были снять последнюю рубашку, чтобы весь Госфильмофонд забрали задарма. К концу же обещали всех обучить балету, а заодно поставить на пуанты и Джулию Робертсон, и Гира, и также Станиславского подробно-преподробно оскароносным звёздам объяснить. За ней быстро закрепился статус лучшего толмача Голливуда, появились свои денежки, даже получалось что-то откладывать. Таким образом, зазвали её в команду самого Джексона. 

Но собственно вернусь к роману. Да, Зюзино ещё такого не знало, и наверняка, под их балконом, как в Вероне, собирались толпы влюблённых и клялись, и божились, и припадали бы к истокам страсти, и примера не было бы выше на века. Но малость подкачала архитектура той хрущёвки - там просто не было совсем балконов. Поэтому влюблённым по сей день приходится тащиться в ту же самую Верону, хотя подозреваю, что градус чувств наверняка в Италии похоже был пониже. Прошло уже недели две или три, никто из них на календарь тогда не обращал никакого внимания. И вот представьте себе, наступило ещё одно запредельно прекрасное утро. Она выпорхнула из-под одеяла и бегемотиком поскакала в ванную. Минут пятнадцать тугие горячие капли барабанили по ней от души, потом их сменили ледяные пули из синего сектора крана. Напевая, она вытерлась и обомлела: на привычном гвозде не было тёплого старенького халата, хранившего его запах и бархат его прикосновений. Но самое страшное в доме вместо любовных трелей висела жуткая, как лезвие бритвы, тишина, это даже не тишина, пропахшая хлороформом, как на работе её почившего в бозе муж, а что-то более страшное. То, отчего похолодело и тревожно засосало под ложечкой. Теперь она не порхала, крылья одномоментно скукожились, и она прошлёпала мокрыми «ластами» в комнату. И тут всё открылось - в доме не было не только её любимого халата, но вообще никакой одежды - никакой от слова «никакой». Ни мужской, ни женской. Ну нельзя же было назвать одеждой вещи 44 размера. На полу на газетке лежала целая стопка от трусиков до тёплой куртки и даже стильные джинсы, выглядело это изобилие, как прикид для барби. Самое ужасное - коллекция была подобрана так, что ни одна ткань не тянулась ни капелюточки. Она села на кровать, обхватила голову своими пухленькими ручками и завыла в голос.Вой этот пронзил пятиэтажку насквозь: в дореволюционное время таким гудком созывали рабочих путиловского завода на утреннюю смену. Плюнув на свою безопасность, тараканы вопреки дневному свету повыползали из-под плинтусов. Прошло минут пятнадцать, но ни завывания на трёх языках, ни горючие слёзы не смогли поменять сложившуюся ситуацию. Теперь, вволю наревевшись, она критически осмотрела комнату и нашла огромный чемодан с полным комплектом продуктов для выживания в условиях, близких к экстремальным, монеткой для телефонного аппарата и номер, по которому ей следует позвонить, после того, когда она влезет в джинсы 29 размера. Ещё в записке были два слова: жду и целую. Вот такая вот картинка - чемодан гречки и джинсы для девочки подростка. Нет, не стану я вас обманывать, в доме было ещё много кой-чего съедобного: и несколько косичек репчатого лука, и какие-то пакеты с замороженными польскими овощами, и ещё много такого, что оголодавший человек может принять за деликатес. Взять для примеру сухари, так на них одних, пожалуй, месяца три шиковать можно. От вида этого гастрономического изобилия хотелось приделать петлю к основанию люстры, но критически оглядев крючок, на котором покачивался роскошный светильник из пластмассового хрусталя и на своё прекрасное туловище с ногами и остальными не менее эффектными деталями экс-терьера, она оставила это намерение как невыполнимое. Потом она подошла к окну и уже мысленно распласталась на мерзком по качеству асфальте. Но даже для неё, много повидавшей в Голливуде, сей эпизод показался не слишком киногеничным. К тому же неизвестно, в каком ракурсе своего тела, необремененого даже бикини комплектом, она предстанет перед прохожими, а хуже того перед полицейским инспектором. Так как более-менее подходящего способа распрощаться с жизнью не намечалось, то и момент путешествия к своему мужу пришлось отложить на неопределённый срок. А тем временем к ней вдруг начал возвращаться зверский аппетит. Для начала необходимо было выпить пару чашек чая, из-за обильных слёз запас жидкости в организме был близок к нулю. После трёх чашек попробовала зареветь вновь, но не имея зрителей или хотя бы жилетки для слёз, быстро прекратила. Затем занялась исследованием своего нового гардероба, но попытки примерить хоть что-то даже умозрительно оказались провальными. Она смотрела на эти вещи, как на одежду для куклы из своего детства. Возникло непреодолимое желание просунуть голову в юбку, и о чудо, голова легко туда пролезла. Почему-то вспомнился фильм, где герои спаслись, проползая сквозь какую-то дыру в стене. И главной причиной их чудесного вызволения был факт, что голова пролезает в ту самую дыру. А раз голова проходит, то и весь человек должен пролезть. Похоже, фильм был фантастическим - юбка уперлась в плечи и ни при каких обстоятельствах не собиралась опускаться дальше. Надеть юбку с другой стороны не получилось тоже. День прошёл в тягостных раздумьях, и едва только стемнело, она упала на кровать. Горько рыдая, вспоминала и Голливуд, и далёкую Африку, а больше всего те потрясающие бургеры и пиццу ... там достаточно лишь было набрать телефонный номер. Нет, теперь здесь это было невозможно, во-первых, у неё не было наличных, во-вторых, одежды, а в-третьих…тут она снова заревела в голос. Рёв постепенно перешёл в рыдания, потом во всхлипывания и постепенно закончился последней слезой, выкатившейся на насквозь мокрую подушку. Глубокий сон, жалея ее исстрадавшуюся душу, проглотил её полностью. Летя в бездну, пыталась вспомнить про несостоявшийся ужин, обед, полдник и завтрак. Но было поздно, морфей забрал её в свои объятья. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic